смоковница_
по-прежнему болею. получается, с 21-го числа. как и мечтала, ограничилась в своём уютном тесном замке из слоновой кости, веду кроватно-кухонный образ жизни, занятия мои в основном сводятся к прочтению книг, просмотру фильмов, приготовлению еды, долгим чайным посиделкам, общению с кошкой и сну. и всё это не торопясь, размеренно. даже в контакт почти не захожу. расстраиваюсь понемногу об упущенном времени, но скорее так, для порядка. на самом деле понимаю, что именно это мне и было нужно: уединение, размеренность и что-нибудь, что могло бы на время (или навсегда?) отвлечь меня от своего собственного состояния, а ещё оправдание всему этому, которое я по обыкновению нахожу в болезни. хотя этот факт меня действительно начинает сильно беспокоить. стоит произойти чему-нибудь: экзамен, встреча, поездка, как тут же я зарываюсь, сама того не желая, в давным давно знакомую нору, которую сама себе отрыла. там тихо, сыро и темно. но лишь там я нахожу душевное отдохновение. у меня нет сил и я избегаю любого физического, а особенно умственного труда. жалею ли я себя? безусловно, но всё же, сдаётся мне, есть отличие между мной и человеком, ведущим такую жизнь из чистой лености. во-первых, я сознаю (пускай и неохотно), всё же сознаю, что многое при этом теряю. что настоящая жизнь проходит мимо, а мне остаётся довольствоваться лишь зыбким миром грёз. во-вторых, если бы у меня действительно было больше сил, я бы просто не вела его. ведь это, своего рода неизбежность, даже укрываясь в очередной раз в эту мягкую ватную перину, испытывая своего рода блаженство, я всё равно остаюсь несчастной. моё состояние подобно состоянию физически больного человека, который получает удовольствие от нахождения в постели, но лишь по причине своей болезни. выздоровев, он едва ли выбрал койку всем тем радостям жизни, которые открыты здоровому. так что да, это печальная необходимость.



все эти дни не решалась записать свои мысли по поводу прочитанных книг. потому что как только приближаюсь к бумаге или открываю текстовый редактор, мысли тут же расплываются, подобно рыбам в озере. вот ты их вроде видишь под мутноватой водой, искажающей их очертания волнами, но стоит сделать шаг, и они уже бросаются врассыпную, порой ты даже чувствуешь скольжение их чешуи у себя по ноге, но уже не видишь. и всё же, я решила попробовать записать хоть что-то, дабы эти мысли просто не канули в мутную бездну, так, что их уже и нельзя будет припомнить.

для начала я принялась за Толстого. прочитала несколько его поздних повестей, в том числе "Крейцерову сонату", выход которой предворил его отлучение от церкви. проявляя болезненное отношение к теме секса, который он считает неприемлемым по причине неуважения к женщине, он сам таким образом проявляет к ней неуважение, не наделяя её способностью получать от него удовольствие. позднее, Чехов характеризует Толстова как человека невежественного, так как его суждения об отвращении женщин к сексу и венерических заболеваниях не имеют под собой почвы. и тем не менее, несмотря на однобокость его взглядов, вызванных скорее всего собственным плачевным опытом (или его недостатком, до этой части его биографии я ещё не дошла), то, как он описывает деградацию отношений двух людей из-за злоупотребления сексуальными актами, вполне похоже на реальность. хотя это лишь одна из возможных причин и нельзя сводить все человеческие несчастия только лишь к одной ней.

мне понравилось его толкование христианства (которое, впрочем, некоторые сравнивают скорее с дальневосточными религиями), которое отрицает соблюдение внешних ритуалов и акцентирует внимание на внутреннем следовании нравственным законам (заповедям Христовым). Иисуса он считал моралистом, отказываясь поклоняться его личности. он считает его обычным человеком, который учил людей не делать глупости. такое понимание, на мой взгляд, гораздо ближе к разумному, нежели слепое преклонение перед авторитетом. в отличии от истинных христиан, он не считал заповеди утопиями, неосуществимыми в реальном мире и потому отдающих предпочтение соблюдать внешние обряды, якобы подтверждающие их религиозность и гарантирующие им благо после смерти. он видел в этих заповедях верное направление, придерживаясь которого непосредственно сам идёшь к благу и развитию. то есть ответственность за поступки возлагается не на некое трансцендентное существо извне, а на самого себя.
в "Отце Сергие" Толстой проводит грань между эгоизмом и тщеславием, скрытым под полами нравственности, а также истинным милосердием и нравственностью. князь Касатский, страдающий перфекционизмом и честолюбием и в духовенство направленный ими же, всю жизнь старался удовлетворить свои амбиции, быть лучше всех в любом деле, и даже ведя аскетичную и просветлённую жизнь, стремился быть аскетичнее и просветлённее всех. вечная гонка наперегонки с самим собой, отравляющая своими выхлопными испарениями любое, даже самое благое дело. в конце концов он понимает, что "что-то не так" и отправляется к Прасковье, женщине, противопоставленной ему, с детства задавленной и от того милосердной. её служение людям он трактует как чистую нравственность и дальше отправляется сам служить людям. но мне кажется, он так ничего и не понял. разве задушенная повседневными делами мещанка, растрачивающая себя на содержание других безвольных людей и оправдывающая этим своё существование поистине нравственна? это то же перенесение ответственности, в данном случае на обстоятельства. слепое выживание в мире материальных проблем.и вера, которую Толстой позиционирует как единственный смысл существования (задаваясь этим вопросом, однажды, он чуть не пришёл к самоубийству) лишь таблетка для успокоения. своеобразный метафизический транквилизатор. смысла нет и те, кто верят, боятся это признать. человек должен сам взять на себя ответственность за наполнение своей жизни смыслом. а вера - затуманивание, препятствие на пути к этому (кто-то говорил уже что-то вроде этого, кажется, Камю). забавно, что пишу теперь это и я - человек, желающий затуманить всё вокруг себя, лишь бы не видеть истинной реальности и не взаимодействовать с ней.

однако совершенно поразила меня "Смерть Ивана Ильича". не хочется много о ней говорить, так как боюсь испортить или переврать словами те события, которые происходили во мне во время её прочтения. мне кажется, впервые за долгое время я начала по-настоящему чувствовать. в общем-то, я наверное даже слишком много думаю о смерти и нельзя сказать, чтобы я пребывала в счастливой дымке неведения. но прочитав эту повесть я ещё раз осознала, что истинно почувствовать смерть может только умирающий (какой каламбур), а мои мысли и чувства на момент прочтения сводились к тому же, о чём думали приятели мертвеца "хорошо, что не я", "ну как же такое может случиться со мной". а ещё поняла, что этот мой прямо патологический интерес к этой теме служит как бы амортизатором, предохраняющим от истинного осознания своей конечности. но, кажется, на несколько мгновений благодаря этой книге, я действительно её осознала. и тут уже не было и следа от той привычной жалости, какую чувствует к себе иногда здоровый живой человек при мысли о смерти. это была какая-то вселенская непреходящая грусть, но не давящая, тёмная тоска, а что-то светлое, но от этого не менее печальное, как будто взгляд откуда-то из вечности. мне стало очень грустно и я даже заплакала. и ощутила подобие счастья от собственной вот такой случайной уникальности в этом застрявшем на мгновение отрезке вечности и в то же время от похожести на всех остальных из этого и других отрезков. эта похожесть сливает нас всех воедино, от чего мы никогда не бываем по-настоящему одиноки. по крайней мере в момент осознания этого. всё, хватит с Толстым.